A Saucerful Of Secrets

sauserful @ 2008-05-17T00:37:00

2008-05-16T20:43:16Z

Здесь всё меня переживёт,
Всё, даже ветхие скворешни,
И этот воздух, воздух вешний,
Морской свершивший перелёт.

И голос вечности зовёт
С неодолимостью нездешней,
И над цветущею черешней
Сиянье лёгкий месяц льёт.

И кажется такой нетрудной,
Белея в чаще изумрудной,
Дорога не скажу куда...

Там средь стволов ещё светлее,
И всё похоже на аллею
У царскосельского пруда.

1958

© Анна Ахматова

sauserful @ 2008-05-15T15:41:00

2008-05-15T11:43:34Z

Где вьюгу на латынь
Переводил Овидий,
Я пил степную синь
И суп варил из мидий.

И мне огнём беды
Дуду насквозь продуло,
И потому лады
Поют как Мариула,

И потому семья
У нас не без урода
И хороша моя
Дунайская свобода.

Где грел он в холода
Лепешку на ладони,
Там южная звезда
Стоит на небосклоне.

© Арсений Тарковский

Последний

2008-05-14T08:03:45Z

sauserful @ 2008-05-12T22:24:00

2008-05-12T18:32:44Z

Столько дней, столько лет я был городе, включал свет, когда за окном темнело, и даже смотрел на электрические огни других домов. Но не представлял как могут смотреться эти мириады огней громадного города издалека, с высокого места.
Я видел. Это кажется чем-то небольшим, отчасти даже игрушечным, созданным для забавы.

Из школьных сочинений...

2008-05-11T12:42:34Z

Мне действительно нравится этот вид юмора. Пожалуй именно такие сочинения суть самый жёсткий приговор штампам, активно проповедуемым на уроках литературы в советских школах. Ещё мне вспоминаются слова Тургенева, сказанные им о русском языке: "обращайся почтительно с этим могущественным орудием, ибо в руках умелых оно способно творить чудеса". Действительность показала, что в руках неумелых оно способно творить не меньшие чудеса. Эти же выдержки - не менее жёсткая насмешка самого языка над теми, кто так неумело им владеет.
Пушкин родился в Москве, женился, родил детей и застрелился на дуэли, когда там стреляли из пистолета.

Пушкин был старинного дворянского рода из бедной крестьянской семьи.

Здесь находился первый музей России - конская камера.

Ленин влез на броневик у Финляндского вокзала. Там он и стоит до сих пор.

По всей площади был разбросан различный мусор: камни, обрывки плакатов,
куски дерева. Был и Ленин.

В этом памятнике две точки опоры: одна в передних копытах, другая в задних копытах.

Кровавое воскресенье ещё раз показало, что царь мог стрелять не только
по рабочим, но и по выходным.

Ленин был до ужаса простой.

Когда Ленин умер, все большевики последовали за ним.

Вронский упрекал себя, что совершил самоубийство.

Ромео и Джульетта были очень молодыми и ещё не успели обрасти пережитками прошлого.

Полярники дрейфили на льдине.

Муму прижалась к стенке, когда подошла барыня и оскалила зубы.

Ленский жил, но не дожил до конца, умер на дуэли.

Он брал одеколон и душил клиента.

Младший брат женился на лягушке и был очень доволен, а старшим братьям достались в жены настоящие жабы.

Раскольников тряхнул стариной.

Они пошли за первым встречным Рюриковичем, который хотел отомстить за свою смерть.

Индейцы снимали со своих врагов скальпели.

У чеховской Каштанки была собачья жизнь.

...Раздражённый крик петуха.

Мушкетёров было трудно обмануть, ведь они соображали на троих.

Ионыч проходил по берегу реки, не обращая внимания на купающихся женщин. Вот до чего опустился человек!

Чацкий бьётся о стену, шагая напролом язвительными выпадами и резкими монологами.

Мальчик вошёл в комнату, опустил голову, и так стоял - вниз головой.

Старуха Изергиль была гордая и неприступная как танкист.

С основной территории Европы ледник отступал со скоростью 160 км/час.

Отец умер, когда ему было семь лет.

Рабочие оберегали жизнь Ильича и, чтобы его обезопасить, они решили послать его подальше.

Писатель в своих произведениях показывает нам простой язык.

Впереди отряда шёл командир. Зад ему замыкал политрук.

Ася была полукровкой - то ли крестьянка, то ли дворянка.

Онегин не идеал - лопается, как мыльный пузырь.

Он оглянулся и увидел, что за ним со всех ног неслась корова, которая спокойно жевала.

Проснулись птицы и, ещё спящие, запели.

В старину обезьяны ходили голыми, а когда наступил ледник, они покрылись волосами, и это помогло им стать людьми...

Чичиков отличается приятной внешностью, но неприятной внутренностью.

Татьяна ждёт, чтобы кто-нибудь подал ей лапу, и вдруг из сугроба вылез медведь и подал ей руку с большими когтями.

Онегину нравился Байрон, поэтому он и повесил его над кроватью.

Татьяна, француженка по образованию и плохо умеющая говорить и писать по-русски, всё же русская душой: во сне ей представляется медведь, во многих странах ассоциирующийся с Россией.

Печорин стоял, уперевшись всем, чем можно, в скалу.

Выступающий далеко вперёд подбородок Плюшкина создает образ скряги.

У Коробочки всё в беспорядке. Эта обстановка отражает хозяйственную скупость характера.

Карандышев спас Ларису от утопления путём её убийства.

Базаров и Павел Петрович, при внешней противоположности, настолько схожи, что им даже не удалось создать семью.

Лука ставит подпорки под слабые места человека.

Артёму так понравились щенки, что он начал разводить кроликов.

Обезьяна вцепилась в дерево задними руками.

В заповеднике живут звери, которые уже вымерли.

За кустом белело что-то синее.

Он лёг в постель и уснул изо всех сил.

Алёша Попович зорко глядел в затылок Илье Муромцу.

"Хоть одним глазком взгляну на Париж..." - мечтал Кутузов.

Митюха спал, положив голову на правое колено левой ноги.

У Чичикова много положительных черт: он всегда выбрит и пахнет.

У него, как у всех кавалеристов, на сапогах были штопоры.

0н узнал его по родинке на правом носу.

Зайцы тихо сидели под кустом сложа руки.

Лодка лежала вверх кителем...

В память об отце дети до сих пор хранят отцовскую фуражку и толстый ремень.

В природе ничто не исчезает, а заносится в Красную книгу.

Соня была пышка, как плюшка.

Троекуров был хотя не глуп, но немного с приветом.

Оля съела бублик вместе с собакой, которая бежала впереди.

Вадим орал вполголоса.

Если огород не поливать то удои капусты уменьшаются.

Катерина была лучом света, а Кабаниха - лучом темноты.

По тогдашней моде Коробочка чесала мужу пятки, а себе пудрила мозги.

Андрей Болконский часто ездил поглядеть на дуб, на который он был
как две капли воды похож.

Старуха-процентщица польстилась на табакерку, а Раскольников её убил.

Конь подбежал к хозяину, обнял его и стал что-то шептать ему в ухо.

Лошадь посмотрела на ямщика через заднее плечо.

Первые железные дороги помогали людям попасть в необделанные места.

Когда я узнал, как люди живут в Африке, мне сразу захотелось жить в Америке.

Борода Добрыни Никитича подчёркивает его опытность.

В открытую форточку ворвался сквозняк, шустрый, как веник.

Очень давно, когда по земле ходили динозавры, обезьяне приходилось
колоть орехи. Почему же эта обезьяна стала вождём? Она знала больше
других.

Но ведь если только учиться и больше ничего не делать, можно заболеть.

Пьер Безухов - натура эмонациональная.

Встреча с Пьером, старым дубом и Наташей возвращает его к жизни.

Его (Некрасова) произведения носят плачевный характер.

Он одет более или менее.

Музыка А. Пахмутовой всегда вызывает здоровые чувства.

На болоте растут камыши и лягушки.

Пушкин стоит правой рукой вперёд, что значило якобы рассказывает свои стихи. Вокруг статуи стоят скамейки, наверно, чтобы любоваться этим апостаментом.

Бородинская битва произошла на Бородинском поле. Бородин был хороший человек, но женат на бедной крестьянке… по имени Филя. Они жили в маленькой деревянной избушке. А раньше на этом поле паслись овцы и разные другие скоты.

Жизнь прожить надо так, чтобы оглядываясь на зад, не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы.

sauserful @ 2008-05-09T00:15:00

2008-05-08T20:15:50Z

С днём Великой Победы!

Дождливый день

2008-05-07T19:30:10Z

2000-2008

2008-05-07T14:23:01Z

Сегодня Владимир Путин официально сложил с себя полномочия главы государства. Началось время Медведева. Во время просмотра инаугурации мне запомнился один момент: Путин идёт по направлению к месту, где будет происходит инаугурация. У него усталое лицо, и в этом лице я не разглядел властолюбия. Потом он обращается к военнослужащим: усталости на лице уже не видно, он говорит как власть имеющий, а не как Шендерович, Немцов и подобные им. Да, Путин много сделал на своём посту. Но Россия - великая страна, хотя бы потому, что сколько для неё не делай - всё мало. И теперь у нас новый президент...

Но в данный момент мне вовсе не хочется писать о политике. Хочется пописать о другом. О том, например, кем был я в 2000 году и кем стал ныне...

2000-й год... теперь он для меня как в тумане. Что было со мной тогда? Родившиеся в тот год тепреь учатся в первом классе, осваивая премудрости школьного бытия. У них своя жизнь и своё время, они - другое поколение. Но я успел ли приметить как прошли эти восемь лет? Едва ли. Я не умею следить за временем.
Этот год я встречал в санатории "Голубые озёра", а проводил дома, у праздничного стола перед телевизором, год моего увлечения роком, год бездумного лета (без руля и без вертил) в Муромцеве, год, когда я успел "полежать" в больнице №15 на Варшавке (это для армии, вернее, чтобы не быть там; быть в таком заведении было для меня невыносимо, но школа после этого показалась мне безумно скучной), ещё один год (м)учений в нелюбимой школе... больше ничего не вспоминается.

sauserful @ 2008-05-07T10:32:00

2008-05-07T07:46:25Z

"This other kingdom seems by far the best
until its other jaw reveals incest
and loose obedience to a vegetable law"

Этот другой мир кажется во много раз лучшим
лишь до тех пор, пока изнанка (буквально: второй накат волны) не обнажит кровосмешение
и не высвободит покорность к законам растительной жизни.

Jim Morrison "An american prayer"

Читаю и поражаюсь. Какой беспощадный приговор.

sauserful @ 2008-05-04T23:31:00

2008-05-04T19:34:53Z

Я слишком привык бояться ошибок... Даже несмотря на то, что нередко их совершаю.

А сегодня меня посетила мысль, что ошибки мне НЕОБХОДИМЫ. Иначе на чём учиться? ~~Что ж буду пытаться сделать правильную ошибку~~

sauserful @ 2008-05-04T02:44:00

2008-05-03T22:51:52Z

Думая о том, разгроме, который Зенит учинил Баварии, я вспоминаю свою же мысль:
"Нет ни фаворитов, ни аутсайдеров, есть только поле, мяч и 90 минут".

"The Newz", "Good to be bad"

2008-05-02T16:57:09Z

Кто-нибудь слышал эти альбомы? Хочу услышать чьё-нибудь мнение.

Мне назаретовский альбом более понравился. Шотландская четвёрка в очередной раз доказала, что ничто их не берёт: ни время, ни мода, ни смерть барабанщика, правда лёгкие реверансы моде они всё же делают, что, впрочем, не мешает им оставаться верными себе.

Нельзя сказать, что новое творение Whitesnake меня разочаровало. Но всё же это не то, что я ожидал услышать в течение последних пяти лет. Меня "испортили" предыдущие ковердэйловские творения: "Into the light", "Restless Heart" и конечно "Starkers in Tokyo". Я ждал другого. Но ждал напрасно. С самого начала было ясно, что Whitesnake в своём нынешнем воплощении является прямым продолжением музыкальной политики времён Сайкса и Вая; и в большей степени последнего. Не случайно новый альбом напоминет по звучанию "Slip of the Tongue". Whitesnake 90-х нравиться мне куда больше, чем нынешней, хотя это дело вкуса. Почему Ковердэйлу понадобился именно такой Whitesnake, могу только гадать. Денег ли хотелось заработать, или фанаты требовали, или то, что он делал в 90-е, по его мнению себя изжило? Талант, конечно, пропить можно (если постараться), деньги - запросто, ковердэйловское самомнение пропить едва ли возможно. Видимо, причина в этом.

Это два сопоставимых альбома. Ко всему прочему их роднит то, альбомы эти юбилейные альбомы - ведь белой змее в январе стукнуло 30, а Назарету в конце года будет 40, а с другой стороны поклонникам и той и дугой группы пришлось ждать десяток лет новый студийный альбом.

Гергиеву - 55

2008-05-02T14:08:02Z

Сказано, что один в поле не воин. К Гергиеву, похоже, это не относится. Он может воевать на много фронтов и одновременно и выглядеть при этом победителем.

Операция "Ы"

2008-05-02T13:08:24Z

Вопрос к знатокам: Как правильно писать Ы в русских фамилиях после Ц. С корнем всё ясно - И, кроме слов-исключений. Меня интересует суффикс - там что? Я всегда думал, что там должно быть ы: Лисицын, Наговицын, Синицын и тд. Но на практике встречается как -цын так и -цин.

Или здесь соблюдается правило - как хочу, так и ворочу?

sauserful @ 2008-05-01T20:28:00

2008-05-01T17:41:41Z

Люди отправляются на пикник, по всей видимости не только для того быть ближе к природе, но и заставить природу быть ближе к хаосу в головах отдыхающих.

Через два года

2008-04-30T21:55:09Z

...
Нет, мы не стали глуше или старше,
мы говорим слова свои, как прежде,
и наши пиджаки темны всё так же,
и нас не любят женщины всё те же.

И мы опять играем временами
в больших амфитеатрах одиночеств,
и те же фонари горят над нами,
как восклицательные знаки ночи.

Живём прошедшим, словно настоящим,
на будущее время не похожим,
опять не спим и забываем спящих,
и так же дело делаем все то же.

Храни, о юмор, юношей весёлых
в сплошных круговоротах тьмы и света
великими для славы и позора
и добрыми – для суетности века.

Иосиф Бродский

Я хотел написать об этом раньше - перед новым годом, снабдив его описанием итогов года). Эпиграф не случаен; я давно уже заприметил стихотворение Бродского "Лирика" со словами "Через два года" и своеобразный ответ самому себе через 2 года. Тогда, в смом начале я написал, что наши дороги - удачное дополнение к двум другим бедам - тусклая, позаимствованная непонятно откуда для того лишь, чтобы что-то написать. Это было начало. Что было дальше не смысла описывать заново. Тем более что я это уже описывал. 1, 2.
2 года и четыре месяца. Я думаю, что это огромный срок. За это время успело многое случится. Теперь самые давние lj-знакомства преодолели порог двух лет. Но что изменилось?

sauserful @ 2008-04-28T21:49:00

2008-04-28T18:28:25Z

Дорогие мои, восхотелось мне знать, сколько же userpic'ов нужно честному LJ-индивиду (то есть Вам) для счаcтья?
Мне в последнее время вполне хватает моих двух (а остальные 4 лежат, видимо, на чръный день, который всё никак не наступит, но если он и наступит вполне обойдусь одним).

Не показалось ли вам, что userpic'и суть преуспевшие в эволюционном развитии смайлы?

Зима...

2008-04-25T08:19:38Z

"Тяжкий крест зимовья уральских линий электропередач". Андрей Мамаев

sauserful @ 2008-04-24T18:39:00

2008-04-24T19:12:19Z

Хочу я сказать пару слов про автора опубликованных мною воспоминаний о Блоке - Корнее Чуковском. Стоит упомянуть только его фамилию, как тут же приходит на ум Муха-Цокотуха, позолоченное брюхо, Мойдодыр, Тараканище, чудо дерево и прочее и прочее. Рьяная Дева, отнюдь не склонная к примитивным формулировкам, сказала о нём "замечательный детский поэт", как будто этим только и ограничивается его вклад в литературу. Сам Чуковский говорил, что он не согласен, когда его называют детским писателем, хотябы потому, что этому посвящено максимум 5-6 лет*. Да и вообще прилагательное детский перед словом писатель, а тем более поэт, придаёт какой-то оттенок легковесности званию. Будто бы писал для взрослых - не приняли, посмеялись, похлопали по плечу и отпустили во свояси, и тогда непризнанный литератор идёт в детские писатели, благо дети на его счастье Пушкина и Блока не читали.
Но не таким был Корней Иванович Чуковский... Для меня Чуковский - это Жуковский двадцатого века и не оттого даже, что он, как и Жуковский, был незаконнорожденным сыном дворянина, и даже не потому что подобно Жуковскому и сам был критком, переводчиком и писал произведения для детского чтения. Жуковский принимал многих и многих просителей. Не так уж много русских литераторов было в его эпоху, которым он не помог. Также и Чуковский помогал ... хотя и сам порой нуждался в помощи. Он сам бедствовал в годы революционной разрухи, он пережил отчаяние и безденежье и спасал потом от этого других. Видимо именно звонки с просьбой подсобить или помочь и стали прототипом "Телефона"...

Критики обычно сначала становятся писателями (как правило неудавшимися), затем уже берутся за критику. Чуковский же с 1901 года работает в газете; он уже был известным критиком, когда в 1916 году написал своё первое "детское" произведение - "Крокодил". Чуковский - автор множества литературоведческих трудов, значительно превосходящие по размеру его произведения для детей. Он не только писал для детей - он написал книгу и о детях - "От двух до пяти", что не только свидетельствует о нём как о разностороннем человеке, но показывает его серьезное отношение к детям...
Он не только был талантливым переводчиком, познакомивших советских читателей с произведениями Киплинга, Оскара Вайлда. Марка Твена, О'Генри, Конан Дойла и других, но был теоретическом перевода, создав одну из самых авторитетных в этой области книг — "Высокое искусство" (1968)**.

Чуковский (так мне думается) всегда был созидателем, а не разрушителем. И в своих статьях и в своих действиях он, если и ниспровергал, то для для того чтобы утвердить действительно стоящее. К тому же "Никто в 30-е не заставлял его воевать с Наркомпросом за школьные библиотеки. Его к этому времени уже перестали травить как сказочника, он вернулся в литературу, садись да пиши своё! — а он звонит во все колокола: детям нечего читать! в школах жалкие, нищенские библиотеки! детских книг издается недостаточно! литература в школах преподаётся плохо, внушает отвращение к предмету!".
Идеальных условий не бывает. Условия, в которых порой приходилось работать Чуковскому, сложно назвать даже приемлимыми. Но он работал, и то, что он успел сделать хватило бы на многих. И если бы даже он достиг таких успехов только в одной из областей, которыми занимался, его имя, я думаю, не было бы предано забвенью.

И ещё я думаю, не вводим ли мы самих себя в заблуждение считая Чуковского лишь детским писателем? Ведь таких произведений он написал не так уж много. Ведь он много сделал для сохранения лучшего в литературе - это труд куда менее заметный, чем публикация романов.

*) я не помню точно эту цитату. Если кто помнит - скажите
**) курсивом выделены явные заимствования

Воспоминания К. Чуковского о Блоке

2008-04-22T20:03:53Z

Вся лирика Блока с 1905 года — это бездомность и дикий, всеразрушающий ветер.
Бездомность он умел изображать виртуозно, бездомность оголтелую, предсмертную. Есть она и в „Возмездии”, в третьей главе, где „баловень дворянского дома”, только что похоронивший отца, скитается ночью над Вислой.
Он великолепно умел ощущать свой уют неуютом. И когда наконец его дом был и вправду разрушен, когда во время революции было разгромлено его имение Шахматове, он словно и не заметил утраты.
И хотя вначале, как мы уже видели, это „гибельное чувство” было осознано им не вполне, вскоре наступила пора, когда он с каждым днём стал понимать всё яснее, что спасительная катастрофа, которой он так жаждет и ждёт, есть революция.
С 1905 года Блок все двенадцать лет только и думал о ней. И, повторно, не только не боялся её, но чем дальше, тем страстнее призывал. Она — в этом он был твёрдо уверен — выжжет, словно каленым железом, все пакостное, тошнотворное, злое, чем невыносима для него современность. Она преобразит всю вселенную, и тогда он навеки спасется от своей „острожной тоски” бытия. Только революция может истребить эту „падаль” (опять-таки его выражение). Потому-то он звал её так громко и требовательно:

Эй, встань, и загорись, и жги!
Эй, подними свой верный молот!
Чтоб молнией живой расколот
Был мрак, где не видать ни зги!

Из поэтов его поколения никто так не веровал в мощь революции. Она казалась ему всемогущей. Он предъявлял к ней огромные требования и не усомнился ни на миг, что она их исполнит. Только бы она пришла, а уж она не обманет.
Я часто слышал от него слово „чернь”: он всегда произносил это слово с какой-то брезгливостью:

Чернь петербургская глазела
Подобострастно на царя...
………………………………
А чернь старалась, как могла...

Вся его речь о Пушкине, произнесенная им в 1921 году, — страстное проклятие черни. Я слышал эту предсмертную речь и помню, с какой гневной тоской говорил он об этих своих исконных врагах, о черни, уничтожившей Пушкина, причем несколько раз оговаривался, что чернь для Пушкина и для него не народ, не „широкая масса”. „Пушкин собирал народные песни, писал простонародным складом; близким существом для него была деревенская няня. Поэтому нужно быть тупым или влым человеком, чтобы думать, что под чернью Пушкин йог разуметь простой народ"... „чиновники и суть наша чернь; чернь вчерашнего и сегодняшнего дня... они люди; это — не особенно лестно; люди — дельцы и пошляки, духовная глубина которых безнадежно и прочно заслонена „заботами суетного света”.
Сколько таких пошляков заклеймил в своих книгах Блок!
Эта способность ненавидеть до бешенства пошлых людей, „пошлецов”, и сделала его с юных лет ненавистником старого мира. Он множество раз повторял, что народ не бывает пошлым и что пошлость есть исключительная монополия мещан.
„Люди мне отвратительны, вся жизнь — ужасна, — писал он матери ещё в 1909 году, наблюдая зарубежных мещан. — Европейская жизнь так же мерзка, как и русская...”
Вот этот-то „человеческий шлак” и должна была преобразить катастрофа. Блок был уверен, что, пережив катастрофу, все человекоподобные станут людьми.
Предзнаменованием трагического катарсиса, перерождения путем катастрофы служило для Блока землетрясение в Калабрии. Статья Блока, посвященная землетрясению, не печальна, но радостна: катастрофа показала поэту, что люди, очищенные великой грозой, становятся бессмертно прекрасны.
„Так вот каков человек, — пишет Блок. — Беспомощней крысы, но прекрасней и выше самого призрачного, самого бесплотного видения. Таков обыкновенный человек. Он не Передонов¹ и не насильник, не развратник и не злодей. Он поступает страшно просто, и в этой простоте только сказывается драгоценная жемчужина его духа. А истинная ценность жизни и смерти определяется только тогда, когда дело доходит до жизни и до смерти”.
Эта вера делала Блока таким оптимистом, когда он призывал революцию. Он был уверен, что революция обнаружит в человеческом мусоре „драгоценные жемчужины духа”.
В огне революции чернь преобразится в народ.
В тех кругах, которые тогда были близки ему, считалось почти обязательным декларировать неприятие жизни, отвержение ее услад и приманок. Соблазны этой мрачной философии Блок постоянно побеждал в своем творчестве и, полемизируя с ней, восклицал:

Узнаю тебя, жизнь! Принимаю!
И приветствую звонок щита.
Ненавидя, кляня и любя:
За мученья, за гибель — я знаю
Все равно: принимаю тебя!

В следующем стихотворении этого цикла он так и называет себя „приявший мир” и, конечно, он не был бы гениальный поэтом, если бы в его стихах мы не чувствовали широких объятий, открытых всему мирозданию. „Memento vivere!”! — требует он от художника в одной из статей, а в другой напоминает, что великие художники русские — Пушкин, Гоголь, Достоевский, Толстой, — хоть и „погружались во мрак, но они же имели силы пребывать и таиться в этом мраке: ибо они верили в свет. Они знали свет. Каждый из них, как весь народ, выносивший их под сердцем, скрежетал зубами во мраке, отчаянье, часто злобе. Но они знали, что рано или поздно все будет по-новому, потому что жизнь прекрасна”.
Я никогда не встречал человека, до такой степени чуждого лжи и притворству. Пожалуй, это было главной чертой его личности — необыкновенное бесстрашие правды. Он как будто сказал себе раз навсегда, что нельзя же бороться за всенародную, всемирную правду — и при этом лгать хоть в какой-нибудь мелочи. Совесть общественная сильна лишь тогда, если она опирается на личную совесть, — об этом говорил он не раз.
Перечитывая его критические статьи и рецензии, я, даже не соглашаясь с ними, всегда восхищался их бесстрашной правдивостью, доведённой до крайнего своего выражения. В этих статьях он никогда не боялся вынести даже лучшему другу беспощадный смертный приговор. Конечно, друг становился врагом, но Блока это никогда не тревожило. Был у него двоюродный брат, писатель Сергей Соловьев, восторженный поклонник его ранней поэзии, чуть ли не первый открывший его дарование. Блок иначе и не звал его в письмах, как „милый Сережа”. „Милый Сережа... — писал он в 1908 году, — если в это лето ты приедешь в Шахматово, все мы будем счастливы тебя видеть…”, „Крепко тебя целую и обнимаю…”, „Тебе одному из немногих и под непременной тайной я решаюсь сообщить самую важную вещь в моей жизни...”, „Любящий тебя неизменно Ал. Блок”.
Но вот через несколько лет этот „милый Сережа” обнародовал свою первую книгу стихов „Цветы и ладан”, и Блок тогда же напечатал в журнальной статье, что Сергей Соловьёв не поэт, а всего только бойкий, бездушный ремесленник, пустой и забубённый рифмач. Вся статья была проникнута тем жестоким презрением, с каким Александр Александрович относился ко всяческой фальши.
Взбешённый Сергей Соловьёв ответил ему градом ругательств, но это не смутило поэта: наживать новых и новых врагов за свою „бестактную” и „неуместную” правду — правду, которая колет глаза, — стало с юности его нравственным долгом.
Эту беспощадную правдивость Александра Александровича мне пришлось испытать на себе. В 1921 году в одном из ленинградских театров был устроен его торжественный вечер. Публики набилось несметное множество. Мне было поручено сказать краткое слово о нём. Я же был расстроен, утомлен, нездоров, и моя речь провалилась. Я говорил и при каждом слове мучительно чувствовал, что не то, не так, не о том. Блок стоял за кулисой и слушал, и это еще больше угнетало меня. Он почему-то верил в эту лекцию и многого ждал от неё. Скомкав её кое-как, я, чтобы не попасться ему на глаза, убежал во тьму, за кулисы.
Он разыскал меня так и утешал, как опасно больного.
Сам он имел грандиозный, успех, но всею душою участвовал к моём неуспехе: подарил мне цветов из поднесённых ему к предложил сняться на одной фотографии. Так мы я вышли на снимке — я с убитым лицом, а он — с добрым, очень сочувственных: врач у постели больного.
Когда мы шли домой, он утешал меня очень, но замечательно — и не думал скрывать, что лекция ему не понравилась.
— Вы сегодня говорили нехорошо, — сказал он, — очень слабо, невнятно... совсем не то, что прочли мне вчера.
Потом помолчал и прибавил.
— Любе тоже не понравилось...
Верно сказала о ней артистка Веригина: „У Блока совершенно отсутствовала манера золотить пилюлю”.
Даже из сострадания, из жалости он не счёл себя вправе отклониться от истины. Говорил её с трудом, как принуждаемый кем-то, но всегда без обиняков, откровенно.
Может быть, все это мелочи, но нельзя же делить правду на большую и маленькую. Именно потому, что Блок привык повседневно служить самой маленькой, житейской, скромной правде, он и мог, когда настало время, встать за правду большую.
Много нужно было героического правдолюбия ему, аристократу, эстету, чтобы в том кругу, где он жил, заявить себя приверженцем нового строя. Он знал, что это значит для него — отречься от старых друзей, остаться одиноким, быть оплёванным теми, кого он любил, отдать себя на растерзание своре бешеных газетных борзых, которые ещё вчера так угодливо виляли хвостами, но я никогда не забуду, какой счастливый и верующий он стоял под этим ураганов проклятий. Сбылось долгожданное, то, о чём пророчествовали ему кровавые зори. В те дни мы встречались с ним особенно часто. Он буквально помолодел и расцвёл. Оказалось, что он, которого многие тогдашние люди издавна привыкли считать декадентом, упадочником, словно создан для борьбы за социальную правду.
„Только правда, — как бы она ни была тяжела, легка, — „легкое бремя”, — писал он в своём дневнике. — Правду, исчезнувшую из русской жизни, возвращать — наше дело”.
„Слов неправды говорить мне не приходилось”, — писал он Монахову² в год своей смерти; и кто из писателей его поколения, оглядываясь на свой жизненный путь, мог бы то же самое сказать о себе?
Многие долгое время не замечали в нём этого „бесстрашия правды”, любили в нём другое, а этого почему-то не видели. Увидели только тогда, когда он мужественно встал один против всех своих близких с поэмой „Двенадцать”, с беспощадно-правдивой статьей „Интеллигенции и революции”, а между тем такое мужество борца и воителя было свойственно ему в течение всей его жизни.
Когда в 1903 году он вступил на литературное поприще, газетные писаки глумились над ним, как над спятившим с ума декадентом. Но он не сделал ни единой уступки и шёл своим путём до конца.
Позже, в 1908 году, он тоже выступил один против многих, приветствуя народную интеллигенцию, которая только что тогда появилась, и безбоязненно противопоставил ей интеллигенцию так называемого культурного общества.
И вспомним его бунт против мистики, которой он так верно служил столько лет! Поэт „Прекрасной Дамы” стал издеваться над нею и над своими единоверцами-мистиками в пьесах „Незнакомка", „Балаганчик”. Все его друзья-символисты увидели здесь измену былому. Андрей Белый был так возмущён, что предал поэта анафеме. „В драмах ваших вижу постоянное богохульство", — писал он Блоку через несколько лет и печатно обозвал его штрейкбрехером. Так что, когда Блока после его поэмы „Двенадцать" обвиняли в измене, величали предателем и он стоял одни против всех, — для него, повторяю, это было привычно. И в 1906 году и в 1911-м с ним уже бывало то же самое.
„Поражаюсь отвагой и мужеством твоим,— писал ему, прочтя его „Скифов”, Белый. — По-моему, ты слишком неосторожно берёшь иные ноты. Помни, тебе не „простят” „никогда”. Будь мудр: соединяй с отвагой осторожность”.
Но этой житейской „мудрости” у Александра Александровича никогда не бывало. Как и все великие художники, он слушался одного только голоса — голоса пнутренней правды и бесстрашно выражал эту правду в самом крайнем ее воплощении.
О русских творцах искусства он так и писал, что „они, как народная душа, их вспоившая, никогда не отличались расчетливостью, умеренностью, аккуратностью: „всё, всё, что гибелью грозит”, таило для них „неизъяснимы наслажденья”... „Для них, как для народе, в его самых глубоких мечтах, было всё или ничего", Я забыл сказать, что в последние годы жизни — с 1919 года Блок был одним из директоров петроградского Большого театра, председателем его управления. Всей душой он прилепился к театру, радостно работал для него: объяснял исполнителям их роли, истолковывал готовящиеся к постановке пьесы, произносил вступительные речи перед началом спектаклей, неизменно возвышал и облагораживал работу актеров, призывал их не тратить себя на неврастенические „искания" и дешевые „новшества", а учиться у Шекспира и Шиллера.
Актёры любили своего вдохновителя. „Блок — наша совесть", — говорил мне режиссер А. Н. Лаврентьев. Блок чувствовал, что эта любовь непритворная, и предпочитал среду актёров литературной среде.
Тогда об этом никто не догадывался, да и мне это было в те годы неясно, — но теперь, когда его жизнь отодвинулась в далёкое прошлое, я, вспоминая многие подробности тогдашних наших встреч и бесед, прихожу к убеждению, что с самого начала 1920 года его силы стал подтачивать какой-то загадочный, неизлечимый недуг, который и свёл его так скоро в могилу. Мы видели его глубокую скорбь и не понимали, что это скорбь умирающего. Когда в последний раз он был в Москве и выступил в Доме печати с циклом своих стихов, на подмостки взошёл вслед за ним какой-то ожесточённый „вития" и стал доказывать собравшейся публике, что Блок как поэт уже умер.
— Я вас спрашиваю, где здесь динамика? Это стихи мертвеца, и написал их мертвец.
Блок наклонился ко мне и сказал:
— Это правда.
И хотя я не видел его, я всею спиною почувствовал, что он улыбается.
— Он говорит правду: я умер.
Тогда я возражал ему, но теперь вижу, что все эти последние годы, когда я встречался с ним особенно часто и наблюдал его изо дня в день, были годами его умирания. Болезнь долго оставалась незаметной. У него еще хватило силы таскать на спине из дальних кооперативов капусту, рубить обледенелые дрова, но даже походка его стала похоронная, как будто он шёл за своих собственным гробом. Нельзя было без боли смотреть на эту страшную неторопливую походку, такую величавую я такую печальную.
Его творческие силы иссякли. Великий поэт, воплощавший чаяния и страсти эпохи, он превратился в рядового поденщика: то составлял вместе с нами каталоги для издательства Гржебина, то с головой уходил в редактирование переводов из Гейне, то по заказу редакционной коллегии деятелей художественного слова писал рецензии о мельчайших поэтах, которых не увидишь ни в какой микроскоп, и таких рецензий было много, и работал он над ними усидчиво, но творческий подъём, всегда одушевлявший его, сменился глубочайшей депрессией.
Особенно томило его то, что он не может найти в себе силы закончить работу над своей поэмой “Возмездие”: вторая глава так и осталась неоконченной, а четвёртая даже не была начата.
И это не потому, что у него не было времени, и не потому, что условия его жизни стали чересчур тяжелы, а по другой, более грозной причине. Конечно, его жизнь была тяжела: у него даже не было отдельной комнаты для занятий; часто из-за отсутствия света он по неделям не прикасался к перу. И едва ли ему было полезно ходить почти ежедневно пешком такую страшную даль — с самого конца Офицерской на Моховую, в издательство „Всемирная литература”. Но не это тяготило его. Этого он даже не заметил бы, если бы не та жестокая тоска, которая исподволь подкралась к нему.
Я спрашивал у него, почему он не пишет стихов. Он постоянно отвечал одно и то же:
— Все звуки прекратились. Разве вы не слышите, что никаких звуков нет?
„Новых звуков давно не слышно, — говорил он в письме ко мне. — Bсe они притушены для меня, как, вероятно, для всех нас... Было бы кощунственно и лживо припоминать рассудком звуки в беззвучном пространстве”.
Прежде пространство звучало для него так или иначе, и у него была привычка говорить о предметах: “это музыкальный предмет” или: “то немузыкальный предмет”. О юбилее Горького он написал мне в „Чукоккалу” (рукописный альманах), что этот день был "не пустой, а музыкальный”.
Он всегда не только ушами, но всей кожей, веем существом ощущал окружавшую его “музыку мира”. В предисловии к поэме „Возмездие” он пишет, что в каждую эпоху его жизни все проявления этой эпохи имели для него один музыкальный смысл, создавали единый музыкальный напор. Вслушиваться в эту музыку он умел, как никто.
Поистине у него был сейсмографический слух; задолго до войны и революции он уже слышал их музыку.
Эта-то музыка и превратилась теперь, хотя перед тем, как затихнуть, он был весь переполнен музыкой, — один из тех баловней музыки, для которых творить — значит вслушиваться, которые не знают ни натуги, ни напряжения в творчестве.
Написать в один день два, три, четыре, пять стихотворений подряд было для него делом обычным. За десять лет до того января, когда он написал свои „Двенадцать”, выдался другой такой январь, когда в пять дней он создал двадцать шесть стихотворений — почти всю свою „Снежную маску". 3 января 1907 года он написал шесть стихотворений, четвертого — пять, восьмого — три, девятого — шесть, тринадцатого — шесть. В сущности, не было отдельных стихотворений Блока, а было одно, сплошное неделимое стихотворение всей его жизни; его жизнь и была стихотворением, которое лилось непрерывно, изо дня в день, двадцать лет, с 1898-го по 1918-й.
Оттого так огромен и многознаменателен факт, что это стихотворение вдруг превратилось. Никогда не превращалось, а теперь превратилось. Человек, который мог написать об одной только Прекрасной Даме, на одну только тему 687 стихотворений подряд, 687 любовных гимном одной женщине, — невероятный молитвенник! — вдруг замолчал совсем и в течение нескольких лет не может написать ни строки.

Мне часто приходилось читать, что лицо у Блока было неподвижное. Многим оно казалось окаменелым, похожим на маску, но я, вглядываясь в него изо дня в день, не мог не заметить, что, напротив, оно всегда было в сильном, еле уловимом движении. Что-то вечно зыбилось и дрожало возле рта, под глазами, как бы втягивало в себя впечатления. Его спокойствие было кажущимся. Тому, кто долго и любовно всматривался в его лицо, становилось ясно, что это лицо человека чрезмерно впечатлительного, переживающего каждое впечатление, как боль или радость.
Именно эта гипертрофия чувствительности cделала его великим поэтом.
Как-то в разговоре он сказал мне с печальной усмешкой, что стены его дома отравлены ядом, и я подумал, что, может быть, поездка в Москву, публичные выступления отвлекут его от домашних печалей. Ехать ему очень не хотелось, но я настаивал, надеясь, что московские триумфы подействуют на него благотворно. В вагоне, когда мы ехали туда, он был весел, разговорчив, читал свои и чужие стихи, угощал куличом и только иногда вставал с места, расправлял больную ногу и, улыбаясь, говорил: болит! (Он думал, что у него подагра.)
В Москве болезнь усилилась, ему захотелось домой, но надо было каждый вечер выступать на эстраде. Это угнетало его. „Какого чёрта я поехал?" — было постоянным рефреном всех его московских разговоров. Когда из Дома печати, где ему сказали, что он уже умер, он направился в Итальянское общество, в Мерзляковский переулок, часть публики пошла вслед за ним. Была пасха, был май, погода была южная, пахло черёмухой. Блок шёл в стороне от всех, вспоминая свои „Итальянские стихотворения", которые ему предстояло читать. Никто не решался подойти в нему, чтобы не помешать ему думать.
В этом было много волнующего: по озарённым луной переулкам молча идет одинокий печальный поэт, а за ним, на большом расстоянии, с цветами в руках, благоговейные любящие, которые словно чувствуют, что это последние проводы. В Итальянском обществе Блока встретили с необычайным радушием, и он читал свои стихи упоительно, как еще ни разу не читал их в Москве: медленно, певучим, густым, страдальческим голосом. На следующий день произошло одно печальное событие, которое и показало мне, что болезнь его тяжела и опасна. Он читал свои стихи в Союзе писателей, потом мы пошли в ту тесную квартиру, где он жил (к профессору П. С. Когану), сели пить чай, а он ушел в свою комнату и, вернувшись через минуту, сказал:
— Как странно! До чего все у меня перепуталось. Я совсем забыл, что мы были в Союзе писателей, и вот сейчас хотел сесть писать туда письмо, извиниться, что не могу прийти.
Это испугало меня: в Союзе писателей он был не вчера, не третьего дня, а сегодня, десять минут назад, — как же мог он забыть об этом — он, такой внимательный и памятливый! А на следующий день произошло нечто еще больше испугавшее меня. Мы сидели вечером за чайным столом и беседовали. Я что-то говорил, не глядя на него, и вдруг, нечаянно подняв глаза, чуть не крикнул: передо мною сидел не Блок, а какой-то другой человек, совсем другой, даже отдаленно непохожий на Блока. Жесткий, обглоданный, с пустыми глазами, как будто паутиной покрытый. Даже волосы, даже уши стали другие. И главное: он был явно отрезан от всех, слеп и глух ко всему человеческому.
— Вы ли это, Александр Александрович? — крикнул я, но он даже не посмотрел на меня.
Я и теперь, как ни напрягаюсь, не могу представить себе, что это был тот самый человек, которого я знал двенадцать лет. Я взял шляпу и тихо вышел. Это было мое последнее свидание с ним.
Из Москвы он воротился в Петербург — умирать. Умирал он долго и мучительно.
Я написал ему несколько сочувственных слов. Он отозвался в тот же день:
„На Ваше необыкновенно милое и доброе письмо я хотел ответить как следует. Но сейчас у меня ни души, ни тела нет, я болен, как не был никогда еще: жар не прекращается и все всегда болит... Итак, „здравствуем и посейчас” сказать уже нельзя... В Вас еще очень много сил, но есть и в голосе, и в манере, и в отношении к внешнему миру, и даже в последнем письме — надорванная струна.
“Объективно” говоря, может быть, еще поправимся.
Ваш Ал. Блок".

Письмо было написано 26 мая 1921 года. 7 августа Блок скончался.

Всегда, во всех его стихах, даже в самых слабых, чувствуется особенный, величавый, печальный, торжественный, благородный, трагический тон, тон, без которого его поэзия просто немыслима. Даже цыганские песни, которые так часто звучат в его книгах, до неузнаваемости облагорожены у него этим величаво-трагическим тоном. Было в нём тяжёлое пламя печали. Именно тяжёлое. Его душа была тяжела для него, он нёс её через силу — как тяжесть. В ней не было никакой портативности, лёгкости, мелочности. Если бы даже он захотел, он не мог бы говорить мелко о мелком, — но только об огромном и трагическом. Он был Лермонтов нашей эпохи. У него была та же тяжёлая тяжба с миром, с собою, с эпохой, тот же роковой, демонический тон, та же тяжёлость не умеющей приспособиться к миру души, давящей как бремя. То, о чём он писал, казалось таким выстраданным, что, читая его, мы забывали следить за ухищрениями его мастерства. Его изумительная техника изумительна именно тем, что она почти незаметна. Это у малых поэтов техника выпячивается на первое место, так что мы поневоле замечаем её. Это про малого поэта мы говорим с восхищением; „Какое мастерство инструментовки!” Но у поэта великого, у Лермонтова или Блока, вся техника так органически спаяна с его душой, что мы хоть и очарованы этой техникой, но не подозреваем о ней. Мы читаем и говорим: „Там человек сгорел”, а виртуозно он горел или нет, забываем и подумать об этом. „Там человек сгорел” — такова тема Блока: как сгорает человек — от веры, от безверья, от отчаяния, от иронии, и, естественно, эти стихи о человеке, сжигаемом заживо, казались не просто стихами — но болью. Для читателя это не просто произведения искусства, но дневник о подлинно переживаемом. Блок и сам в автобиографии называет их своим дневником.
Но только по внешности это был мрачный дневник, а на деле — радостный, потому что Блок, несмотря на все свои мрачные темы, всегда был поэтом радости. В глубине глубин его поэзия есть именно радость — о жизни, о мире, о людях. Не верьте поэтам, когда они говорят, что они в пустоте: мир не может быть пуст для поэта. Поэт всегда говорит миру да, даже когда говорит ему нет. Творчество всегда есть приятие мира, в творчестве победа над иронией и смертью. Развенчивая жизнь, Блок все больше становился художником, то есть воспевателем жизни, и каждой строкой говорил:

Но трижды прекрасна жизнь.

И самая красота его творческой личности свидетельствовала, что жизнь прекрасна. Уже то, что, развенчивая любовь, он создал о развенчанной столько стихов, снова увенчало её. Сколько бы он ни тяготился своим бытием, в нем жил художнический аппетит к бытию, который однажды заставил его воскликнуть:

О, я хочу безумно жить:
Всё сущее — увековечить,
Безличное — вочеловечить,
Несбывшееся — воплотить!

Оттого-то он так мучительно чувствовал мрак, что, в сущности, был светел и радостен, и среди самых отчаянных стонов он написал в своих «Ямбах», что найдётся такой весёлый читатель, учует радость даже в его стонах и скажет:

Простим угрюмство – разве это
Сокрытый двигатель его?
Он весь – дитя добра и света,
Он весь свободы торжество.

Корней Чуковский

----------------------------------------------------------------
1. Передонов — герой романа Ф. Сологуба „Мелкий бес” — пошляк и человеконенавистник.
2. Николай Фёдорович Монахов - талантливый артист оперетты; под влиянием Блока стал драматическим артистом

Воспоминания К. Чуковского о Блоке

2008-04-22T19:08:19Z

Сегодня утром я достал с полки небольшую книгу стихов Александра Блока. Книга эта необычна тем, что составил её Корней Чуковский. Кроме того он описал в предисловии свои воспоминания о Блоке и его поэзии.
Я не нашёл эту статью в сети. Поэтому пришлось вооружиться фотоаппаратом и FineReader'ом.

Не могу не поблагодарить Алёнку за вычитку текста и обнаружение ошибок.

Жизнь Блока была на поверхностный взгляд (но, конечно, только на поверхностный взгляд) необыкновенно счастливой, безоблачной. Русская действительность, казалось бы, давно уже никому не давала столько уюта и ласки, сколько дала она Блоку. С самого раннего детства

Он был заботой женщин нежной
От грубой жизни огражден.

Блок был последний поэт-дворянин, последний из русских поэтов, кто мог бы украсить свой дом портретами дедов и прадедов.
Барские навыки его стародворянской семьи были облагорожены её высокой культурностью. Из поколения в поколения семья эта труженически служила наукам, но самая преемственность духовной культуры была в ту пору привилегией дворянских семейств — таких, как Аксаковы, Бекетовы, Майковы.
И обличье у него было барское: чинный, истовый, немного надменный. Даже в последние годы — без воротника и в картузе — он казался переодетым патрицием. Произношение слов у него было старинное, книжное: он говорил, например, не „на балу”, а „на бале”. Слова, которые обрусели недавно, он произносил на иностранный манер: не мебель, по мэбль (meuble). Однажды я сказал ему, что в знаменитом стихотворении „Осенний вечер был…” слово „сэр” написано неверно, что нельзя рифмовать это слово со словом „ковёр”. Он ответил после долгого молчания:
— Вы правы, но для меня это слово звучало тургеневским звуком, вот как если бы мой дед произнес его — с французским оттенком.
Как многие представители дворянского периода нашей словесности — как Боткин, Анненков, Тургенев, Майков, — Блок часто бывал за границей, на немецких и французских курортах, в Испании, скитался по итальянским и нидерландским музеям — посещал Европу как образованный русский барин, человек сороковых годов XIX века.
Когда я познакомился с ним, он казался несокрушимо здоровым — рослый, красногубый, спокойный; и даже меланхоличность его неторопливой походки, даже тяжелая грусть его зеленоватых, неподвижных, задумчивых глаз не разрушали впечатления юношеской победительной силы, которое в те далекие годы он всякий раз производил на меня. Буйное цветение молодости чувствовалось и в его великолепных кудрях, которые каштановыми короткими прядями окружали его лоб, как венок. Никогда ни раньше, ни потом я не видел, чтобы от какого-нибудь человека так явственно, ощутимо и зримо исходил магнетизм. Трудно было в ту пору представить себе, что на свете есть девушки, которые могут не влюбиться в него.
Я помню ту ночь, перед самой зарёй, когда он впервые прочитал „Незнакомку”, — кажется, вскоре после того, как она была написана им. Читал он её на крыше знаменитой башни Вячеслава Иванова, поэта-символиста, у которого каждую среду собирался для всенощного бдения весь артистический Петербург. Из башни был выход на пологую крышу, и в белую петербургскую ночь мы, художники, поэты, артисты, опьянённые стихами и вином — а стихами опьянялись тогда, как вином, — вышли под белесое небо, и Блок, медлительный, внешне спокойный, молодой, загорелый (он всегда загорал уже ранней весной), взобрался на большую железную раму, соединявшую провода телефонов, и по нашей неотступной мольбе уже в третий, в четвёртый раз прочитал эту бессмертную балладу своим сдержанным, глухим, монотонным, безвольным, трагическим голосом. И мы, впитывая в себя её гениальную звукопись, уже заранее страдали, что сейчас её очарование кончится, а нам хотелось, чтобы оно длилось часами, и вдруг, едва только произнёс он последнее слово, из Таврического сада, который был тут же, внизу, какой-то воздушной волной донеслось до нас многоголосое соловьиное пение. И теперь всякий раз, когда, перелистывая сборники Блока, я встречаю там стихи о Незнакомке, мне видится: квадратная железная рама на фоне петербургского белесого неба, стоящий на её перекладине молодой, загорелый, счастливый своим вдохновением поэт и эта внезапная волна соловьиного пения, в котором было столько родного ему.
Я хорошо помню ту дачную местность под Питером, которая изображена в „Незнакомке”. Помню шлагбаумы Финляндской железной дороги, за которыми шла болотная топь, прорытая прямыми канавами:

И каждый вечер, за шлагбаумами,
Заламывая котелки,
Среди канав гуляют с дамами
Испытанные остряки.

Помню ту нарядную булочную, над которой, по тогдашней традиции, красовался в дополнение к вывеске большой позолоченный крендель, видный из вагонного окна:

Вдали, над пылью. переулочной,
Над скукой загородных дач,
Чуть волотнтся крендель булочной
И раздается детский плач.

Точно также, читая стихотворение Блока

Одна мне осталась надежда:
Смотреться в колодезь двора,—

я вспоминаю этот узкий и глубокий „колодезь двора” в сумрачном доме на Лахтинской улице, где поселился Александр Александрович осенью того самого года, когда он написал Незнакомку. Окна его темноватой квартиры на четвёртом или пятом этаже выходили во двор, который вспоминается мне со всеми своими чердаками, сараями, лестницами всякий раз, когда я читаю такие „лахтинские" стихотворения Блока, как „Холодный день”, „Окна во двор”, „В октябре”.
В самой квартире я был только раз или два, но по Лахтинской улице случалось мне проходить очень часто. Это улица на Петербургской стороне, невдалеке от фабрично-заводского района. Тогда она кишела беднотой. Стоило мне войти в эту улицу, и в памяти всегда возникали стихи, которые эта улица как бы продиктовала поэту:

Мы миновали все ворота
И в каждом видели окне,
Как тяжело лежит работа
На каждой согнутой спине.

И вот пошли туда, где будем
Мы жить под низким потолком,
Где прокляли друг друга люди,
Убитые своим трудом.

Словом, со многими стихотворениями Блока у меня как у старика петербуржца, связано столько конкретных, жанровых, бытовых, реалистических образов, что эти стихотворения, представляющиеся многим такими туманно-загадочными, кажутся мне зачастую столь же точным воспроизведением действительности, как, например, стихотворения Некрасова.
В ту пору далёкой юности поэзия Блока действовала на нас, как луна на лунатиков. Сладкозвучие его лирики часто бывало чрезмерно, и нам в ту пору казалось, что он не властен в своём даровании и слишком безвольно предаётся инерции звуков, которая сильнее его самого. В безвольном непротивлении звукам, в женственной покорности им и заключалось тогда очарование Блока для нас. Он был тогда не столько владеющий, сколько владеемый звуками, не жрец своего искусства, но жертва.
В ту далекую раннюю пору, о которой я сейчас говорю, деспотическое засилие музыки в его стихах дошло до необычайных размеров. Казалось, стих сам собою течет, как бы независимо от воли поэта, по многократно повторяющимся звукам:

И приняла, и обласкала,
И обняла,
И в вешних далях им качала
Колокола...

Каждое его стихотворение было полно многократными эхами, перекличками внутренних звуков, внутренних рифм, полурифм, рифмоидов. Каждый звук будил в его уме множество родственных отзвуков, которые словно жаждали возможно дольше остаться в стихе, то замирая, то возникая опять. Это опьянение звуками было главное условие его творчества. Даже тогда, когда его творчество стало строже и сдержаннее, он часто предавался этой инерции:

И напев заглушенный и юный.
В затаенной затронет тиши
Усыпленные жизнию струны
Напряженной, как арфа, души.

В этой непрерывной, слишком сладкозвучной мелодике было что-то расслабляющее мускулы:

О, весна без конца и без краю —
Без конца и без краю мечта!

И кто из нас не помнит того волнующего, переменяющего всю кровь впечатления, когда после сплошного а в незабвенной строке:

Дыша духами и туманами, —

вдруг это а переходило в е:

И веют древними поверьями...—

И его манера читать свои стихи вслух ещё сильнее в ту пору подчёркивала эту безвольную покорность своему вдохновению:

Что быть должно — то быть должно.
Так пела с детских лет
Шарманка в низкое окно,
И вот — я стал поэт...

И все, как быть должно, пошло:
Любовь, стихи, тоска;
Все приняла в свое русло
Спокойная река.

Эти опущенные безвольные руки, этот монотонный, певучий, трагический голос поэта, который как бы не виноват в своем творчестве и чувствует себя жертвою своей собственной лирики, — таков был Александр Блок больше полувека назад, когда я впервые познакомился с ним.
Потом наступила осенняя ясность тридцатилетнего, тридцатипятилетнего возраста. К тому времени Блок овладел всеми тайнами своего мастерства. Прежнее женственно-пассивное непротивление звукам сменилось мужественной твёрдостью мастера. Сравните, например, строгую композицию „Двенадцати” с бесформенной и рыхлой „Снежной маской”. Почти прекратилось засилие гласных, слишком увлажняющих стих. В стихе появились суровые и трезвые звуки. Та влага, которая так вольно текла в его ранних стихах, теперь введена в берега и почти вполне подчинилась поэту.
Прежняя непонятность исчезла, слова стали математически-точными. Поэт для немногих стал постепенно превращаться в поэта для всех. Это произошло около 1908 или 1909 года, когда он окончательно приблизился к „здешнему миру” и сделался тем великим поэтом, каким мы знаем его теперь, — потому что только после долгих творческих поисков он — великий поэт. Не поэт такой-то школы, такого-то кружка, но Великий, Всероссийский, Всенародный Поэт. Стихи, написанные им с этого времени, несравненно выше всех его предыдущих стихов.
Но его тяжкая грусть стала еще более тяжкой и словно навсегда налегла на него. Губы побледнели и сжались. Глаза сделались сумрачны, суровы и требовательны. Лицо стало казаться еще более неподвижным, застыло.
В 1918 году я стал изредка бывать у него и помню его сумрачный и чинный кабинет, весь уставленный массивными шкафами для книг.
На письменном столе был такой необыкновенный порядок, что какая-нибудь замусоленная, клочковатая рукопись была бы здесь совершенно немыслимой. Позднее я заметил, что все вещи его обихода никогда не располагались вокруг него беспорядочным ворохом, а, казалось, сами собою выстраивались по геометрически правильным линиям.
Его комната всегда поражала меня кричащим несходством с ее обитателем. В комнате был уют и покой устойчивой, размеренной, надолго загаданной жизни, а он, проживающий в ней, казался воплощением бездомности, неуюта, катастрофы и гибели.
Он был тогда буквально одержим этой мыслью о нависшей над нами беде и, о чём бы ни зашёл разговор, возвращался в ней снова и снова. Однажды — это было в одном литературном салоне, — уже на рассвете, когда многие гости разъехались, а нас осталось человек пять или шесть и мы наполовину дремали, разомлев от скуки бесплодных ночных словопрений, Блок, промолчавший всю ночь, — в людных сборищах он был вообще молчалив, — неожиданно стал говорить утренним бодрым голосом, ни к кому не обращаясь, словно сам для себя, что не сегодня-завтра над всеми нами разразится народная месть, месть за наше равнодушие и ложь — „вот за этот вечер, который провели мы сейчас” и „за наши стихи... за мои и за ваши... которые чем лучше, тем хуже”.
Он говорил долго, как всегда монотонно, с неподвижным и как будто бесстрастным лицом, то и дело сопровождая свою мрачную речь еле заметной, странно веселой усмешкой. Слова были пугающие, но слушали его равнодушно, даже как будто со скукой. Самой своей мелкотравчатой пошлостью эта (по выражению Некрасова) „безличная сволочь салонов” была ограждена от его вещих предчувствий.
Теперь, когда стали известны многие его письма и страницы его дневника, мы видим, что такие предчувствия неотступно владели им чуть ли не с юности. Но, пророча гибель, он долго не мог осознать до конца, кому же он пророчит ее. Его трагические, „гибельные” мысли долго оставались расплывчатыми, лирически смутными, зыбкими. То ему чудилось, что гибели обречена вся вселенная, то он считал, что „бомба истории” угрожает одной лишь России (тогда он писал своей матери: „ ...все люди, живущие в России, ведут ее и себя к гибели”), то предрекал уничтожение псевдогуманистической европейской „культуры” и т.д. Вообще объекты гибели в то время очень часто менялись, но одно оставалось в его душе неизменным: ожидание беды, уверенность, что она непременно наступит.

...что везде неблагополучно, что катастрофа близко, что ужас при дверях, я знал очень давно, знал ещё перед первой революцией...
Ал. Блок

Как мы только что видели, внешняя биография Блока идиллическая, мирная, счастливая, светлая. Но на самом-то деле подлинная его жизнь была совершенно иной: стоит только вместо благополучных “биографических данных” прочесть любое из его стихотворений, как идиллия рассыплется вдребезги и благополучие обернется бедой. Куда денется весь этот дворянский уют со всеми своими флердоранжами, форелями, французскими фразами! Сестра его матери, Мария Бекетова, говорит, например, в своих воспоминаниях, что осень 1912 года он прожил у себя в своей усадьбе, причем по-детски развлекался шарадами, „сотрясаясь от хохота и сияя от удовольствия”.
А между тем из его стихотворений мы знаем, что если он я сотрясался в ту осень, то отнюдь не от хохота: в ту осень он писал такие строки:

Милый друг, и в этом тихом доме
Лихорадка бьет меня.
Не найти мне места в тихом доме
Возле мирного огня!

Голоса ноют, взывает вьюга,
Страшен мне уют…
Даже за плечом твоим, подруга,
Чьи-то очи стерегут!

Биография светла и безмятежна, а в стихах — лихорадка ужаса. Даже в тишине чуял он катастрофу. Это предчувствие началось у него в самые ранние годы. Ещё юношей Блок написал:

Увижу я, как будет погибать
Вселенная, моя отчизна.

Говоря о своей музе, он указал раньше всего, что все её песни — о гибели:

Есть в напевах твоих сокровенных
Роковая о гибели весть.

Всю жизнь он ощущал себя выброшенным из родного уюта и в одной из первых своих статей говорил:
„Что же делать? Что же делать? Нет больше домашнего очага... Двери открыты на вьюжную площадь”.
Вот тогда-то или даже раньше он, баловень доброго дома, обласканный „нежными женщинами”, почувствовал себя бессемейным бродягой и почти все свои стихи стал писать от имени этого отчаянного, бесприютного, пронизанного ветром человека.

sauserful @ 2008-04-22T12:53:00

2008-04-22T10:14:22Z

О, весна без конца и без краю —
Без конца и без краю мечта!
Узнаю тебя, жизнь! Принимаю!
И приветствую звоном щита!

Принимаю тебя, неудача,
И удача, тебе мой привет!
В заколдованной области плача,
В тайне смеха — позорного нет!

Принимаю бессоные споры,
Утро в завесах темных окна,
Чтоб мои воспаленные взоры
Раздражала, пьянила весна!

Принимаю пустынные веси!
И колодцы земных городов!
Осветленный простор поднебесий
И томления рабьих трудов!

И встречаю тебя у порога —
С буйным ветром в змеиных кудрях,
С неразгаданным именем Бога
На холодных и сжатых губах...

Перед этой враждующей встречей
Никогда я не брошу щита...
Никогда не откроешь ты плечи...
Но над нами — хмельная мечта!

И смотрю, и вражду измеряю,
Ненавидя, кляня и любя:
За мученья, за гибель — я знаю —
Все равно: принимаю тебя!

Александр Блок

Под луной

2008-04-19T22:27:08Z

тыкать для увеличения не возбранно

АЗиЯ

2008-04-18T09:15:39Z

Буду петь, буду петь, буду петь!
Не обижу ни козы, ни зайца.
Если можно о чём скорбеть,
Значит, можно чему улыбаться.

Все мы яблоко радости носим,
И разбойный нам близок свист.
Срежет мудрый садовник осень
Головы моей жёлтый лист.

В сад зари лишь одна стезя,
Сгложет рощи октябрьский ветр.
Всё познать, ничего не взять
Пришёл в этот мир поэт.

Он пришёл целовать коров,
Слушать сердцем овсяный хруст.
Глубже, глубже, серпы стихов!
Сыпь черёмухой, солнце-куст!

стихи Сергей Есенин
музыка Татьяна Алёшина